Видели ли вы дымковскую красавицу с коромыслом? Ведь по воду собралась и нарядилась, вызолотилась так, будто встречает после долгой разлуки разлюбезного друга своего.

МалахитЛюбовались ли полыхающими розами на жостовских подносах, при виде которых от зависти сохнут живые розы? Вглядывались ли в утонченные узоры вологодских кружев, где лето притворяется зимой, а зима—сказкой? Эти вещи можно встретить в музеях и на базарах, за ними несколько столетий традиции, но делают их сегодня, сейчас. Каждая из них—нота в нескончаемой мелодии народной культуры. Полна дивных искрометных тайн малахитовая шкатулка на­родного творчества. Родник, из которого напитался Пушкин. Ис­точник, напоивший живопись. Немеркнущий образец песни. Доб­рые руки бабушки слегка приоткрывают ее. и оттуда выплывают чарующие волны сказки. Не услышь мелодий этой шкатулки, не было бы Глинки и Мусоргского. Пупови­на, связующая художника со своим наро­дом. Но — только ли память, только ли пуповина, только ли запасник для профессионального искусства? Только ли детство наше, пусть и золотое, но навсегда отлетевшее? Только ли ласко­вый голубой сон среди ритмов и грохотов современности? Отмерла нужда в прялках, и перестали делать мастера расписные донца к ним — и навсегда ушло великое искусство их резьбы и росписи. Да ушло ли? Или затаилось до времени, чтобы вылить­ся в умение и искусство там. где мы смот­рим, да не видим, слышим и не узнаем ме­лодии. Полна чудес и ликований малахитовая шкатулка. И не будем спешить с выводами, давайте просто заглянем в нее. А для этого надо довериться ей и не спешить, и не суетиться. Но все-таки небольшое предварение надо сделать. Мы лучше знаем легенды и мифы Древней Греции, чем свои легенды и мифы, свою духовность, воплощенную в песне, обряде или завитушке, вырубленной топором на причелине избы. Церковники, борясь с язы­чеством, хорошо постарались. Загранично­му слову «миф» у нас соответствует «кощу-на», «кощунство». Это словечко не народ придумал, а христовы служки. Чужие, мол, байки не страшны, пусть их в стишках да романах пользуют, со своими же надо бороться не только костром и вырыванием ноздрей, но и языковой секирой. Так и получилось, что для завозного красивое слово легенда, а для своего—басня, врака; у них миф — у нас кощуна. Казалось, навек присохли слова эти. да нет же. нет, у нас на глазах отшелушиваются они, не пряча больше жемчужин народной поэзии. Но много ли скажут нам. современникам прорыва человечества в космос, самые поэтические легенды, самые красивые мифы? Много. Так много, что мы и сами до сегодняшнего дня не подозреваем. Ведь не язычество же интересует нас, а народная духовность, отложившаяся в этих мифах, расцветшая в них. Это—зеркало, без котого нельзя пускаться в дорогу жизни. ИМ еще одно надо припомнить, припомнить и знать, и уже никогда не забывать, чтобы не сбили случайные ветры, не запорошили. Вне культуры нет народа. В самые горе­стные минуты истории культура народа сохраняет могучесть и всесильность его. Изумителен по глубине и точности старин­ный миф об Антее, который был непобедим, пока мог прикоснуться он к родной земле. И Геракл душит его в воздухе—разрыв с родной почвой бесповоротно гибелен. Бу­дем об этом помнить всегда. Так почему же все-таки бегали русские неграмотные девушки за сорок верст, что­бы расписать свою прялку? Почему мастер, перед тем как приступить к работе, долго смотрел в небо? И что он видел среди облаков? Уж, конечно, не бога, потому что, как мы убедимся не раз, мастера эти были большими и законченными богохульниками, кощу нами. Пройдемся по деревне, остановимся у дома. Пусть он не будет богатым, пусть он даже бедным будет, лишь бы не жил в нем лодырь или загульный. Дом деревянный, потому что синие леса кругом. Дерево — враг и друг. Враг, когда корчевать надо лес под пашню; друг, пото­му что укрывает, одевает и обувает: дом, утварь, сани и телега, ложка и туес, лап­ти— все дерево. Мастер, срубивший этот дом, мог и Кижи построить, и деревянный, хоть и золоченый, таинственный Китеж-град. Веками в мужицких руках скаплива­лось мастерство—ведь и без гвоздей обхо­дились, и даже без дверных металлических петель. И потому резьба, затейливо укра­шающая ворота, пусть не удивляет вас: хозяин мастера не звал, сам украсил. Может, даже долота у него не было—один топор, и топором этим вырезал он, изваял чудесный орнамент, в который вплетены и странный ухмыляющийся лев, и девица, неуловимо похожая на русалку, и птица вроде петуха с павлиньим хвостом, и то, и се. А войдя во двор, увидим мы, что дом крепок, тяжел, основателен, строился на­долго, но и легок, изящен, воздушен, как резная девичья шкатулка,— и подзоры, причелины, обрешетины, наличники, поло­тенца— все расшито чудесными узорами, и узорочье легко и красиво взлетает от изу­крашенного крыльца до самого верха дома, до маковки, а оттуда растекается вниз встречным потоком, смешивается и кипит в обольстительном, хотя и малопонятном танце. И также изукрашены двери амбаров и сараи, и расписаны полыхающими красками дуги, коромысла, грабли, сани, телеги—ка­жется, что живет здесь счастливый и бес­печный человек, которого кормит скатерть-самобранка, печь его к речке искупаться возит, а он в душевном веселии и преиз­бытке сил только и занят тем, что укра­шает свой деревянный теремок фигурками да орнаментами, чтобы и самому было приятно поглядеть, и соседей повеселить. Однако же, замечаете вы, ворота от резьбы не становятся менее прочными, а резные доски не просто так на дом набро­шены, а защищают от непогоды наиболее уязвимые места деревянного строения. (От­метив эту основу народного искус­ства—обязательный и неразрывный сплав полезности и красоты, исследователь Вик­тор Михайлович Василенко добавил: «Этот привлекательный и завлекающий мир рас­крывался нелегко и не сразу».) Вы восхищены тончайшей работой и без­удержной фантазией безвестных мастеров, вам только хотелось бы большей ясности в этом бесконечном потоке цветов, коней, петухов, медведей с вожаками… А может, и нет никакой системы, может, одна лишь щедрость таланта водила топором да ки­стью хозяина? Но нет, мы же знаем: не было скатерти-самобранки, и труд съедал все время, и даже понятия такого—«сво­бодное время» — не было. Вы начинаете догадываться, что и эти деревянные, рез­ные, цветные травы хоть и красота, но и труд тоже, только вот смысл его еще ускользает от вас… И вы снова ходите от дома к дому и видите потихоньку, что в буйстве фантазии есть какие-то свои законы, последователь­ность и даже обязательность. Вот, скажем, лев. Он может уютно устро­иться на «красной» доске, или разлечься на фронтоне дома, или вспрыгнуть на ворота. Однако, каким бы затейливым ни был мастер, лев всегда смотрит на вас, а если поселился на «красной» доске, то обяза­тельно в конце ее, завершая собою орна­мент. Фантазия и закономерность уживают­ся столь же мирно, как лев и цветущая ветвь, зажатая в его лапе. Лев—а откуда он в России? Каким таким диковинным прыжком махнул он из Сахары на вологодские ворота? Ведь можно голову дать на отсечение, что ни один из деревен­ских мастеров живого льва отродясь не видал. Почему же ему так уютно под холодноватым для него небом? Феодалы—князья, бояре—были во всем мире, как известно, людьми.до судо­рог любящими власть. И эту свою властную судорогу всегда отражали в своих гербах. Так и закочевали по гербам львы—цари природы, выражая собой мысль, что хозя­ева этих гербов — цари человеков. Лев был и в гербе владимиро-суздальских князей, начавших новую, послекиевскую Русь. Кня­жеские львы выражали мощь и силу кня­зей: были они свирепы и однолинейны: сила—и только. Львы—мощь, львы — стража, львы—угроза. И вот приходит наш мастеровой в стольный град Владимир, глазеет на свирепого хищника и думает, что неплохо бы и ему завести такого стража для дома своего. И вот самое интересное происходит даль­ше. Между княжеским и деревенским львом нет ничего общего—почему так? Княжеский строг и свиреп, безлик, безлич­ная сила. Наш, деревенский—улыбчив, лукав, иногда натягивает на себя маску строгости, но и не скрывает, что это всего-навсего маска. Уже и не лев, а привычный кот, и даже и не кот-голодранец, а сытый котяра. У княжеских львов в лапах секиры, сабли, мечи, у нашего—диковинная ветвь, у того—символ смерти, у этого—жизни. Очень противоположные львы. Некоторые ученые объясняют это так: льва народный мастер никогда не видел и потому изобра­жал как знакомых ему животных. Поэтому лев и становится похожим на кругломордого добродушного кота. Думается, это не так. Среди знакомых крестьянину животных были и кабаны, к примеру; придай заморскому зверю родную кабанью свирепость, и княжеские львы заскучали бы от зависти. Мастер не хотел видеть на своем доме княжеского льва. Давайте познакомимся еще с одним ца­рем природы. Его лепит дымковская масте­рица Зоя Васильевна Пенкина и по привыч­ке всех народных мастериц приговаривает (а почему приговаривает, о том разговор отдельный): — Лёвка, лёвка, ты чего опять дурным уродился? Очень ты, смотрю, опять до­брый, никакой в тебе грозности, как мурка. А ведь ты царь зверей. Да и то сказать, звери-то добрые, с чего бы тебе кулаками махать? Сейчас я тебе дам на хвост колбот-ку побольше, а хвост покойно на спину положу, чтобы была колботка на самом виду. И красиво будет, и разумно. Звери же видят, не глупые, что лев — как махнет такой колботкой, так сразу всех повалит. А если они такое знают, зачем им задирать­ся? Вот и будешь ты царем разумным, беспечальным… Вот эти разумные и беспечальные львы и разлеглись на деревенских наших домах. Когда на воротах—несли, конечно, сторо­жевую свою службу. Но не саблей машут, а будто спрашивают: как там у тебя за пазухой—камушка нет? Тогда проходи, будь ласков. Когда жмурились с «красной» доски, то выражали глубочайшую народ­ную мудрость о доброй силе, о добром родстве всего живого. Княжеские львы рычали о рыцарской силе—это была их недобрая идея. Деревенские, взяв их за основу, пришли к прямо противоположно­му; и князья, и народ выражали себя до конца. Просто художественная идея народа была неизмеримо сложнее, богаче, мудрее и в конце концов победоноснее жалких княжеских потуг. Львы с мечами приглашали в замок или в крепость. На турнир, на драку, на разбой. Львы с ветками зазывали в дом — и кто же не понимал этого знака добра, уважливо-сти, спокойствия?! Так что не просто укра­шение, далеко не украшение. Связь всех тех, у кого львы с ветками, а не с мечами. Не просто было вырезать его, но можно ли было обойтись без этого труда? Надо только начать читать эту открытую книгу дома! И тогда простецкий конек на крыше превратится в языческое изображе­ние солнца (ну как же не богохульники, мастера эти: ведь дома иконы, а на крыше конек-солнце!), петух с павлиньим хвостом расскажет о райской птице Сирин, запоют на все голоса павы и китоврасы, и совсем седые легенды нашепчут загадочные бере­гини. Обыкновенный деревенский дом так много расскажет о своих хозяевах! Да все расскажет. И вот в этом суть нашего разго­вора: ушли прялки, а с ними донца, но дух тех, кто прял, кто расписывал,—он-то остался! А если остался, разве не находит себе выражения? Находит, и мы не раз убедимся в этом. Спалила война много жилья, разрослись мы, тесно стало, и поселились мы в одина­ковые коробки, кажется нам в суете, что навсегда ушла эпоха разговаривающего с каждым прохожим дома. Но теснота прехо­дяща. Вышли на пенсию так много пережившие крестьянки Аграфена Герасимовна Иван­ченко из ставропольской станицы и Сера­фима Кондратьевна Рожкова с Урала. Уж как тяжко им было, пережившим граждан­скую и Отечественную, а появилась минута роздыха, и добрый бес толкнул в ребро: загудели диковинами их дома—вглядитесь в них, и вы узнаете старых наших зна­комых, хотя откуда бы? Ведь плотниц­кое дело всегда было мужицким заня­тием… А теперь поднимите голову и на шипце кровли вы увидите резную розетку с ше­стью лепестками. Украшение? Ну конечно. Но, как мы начинаем понимать, ничего нет просто так в народной культуре, и века отжимали символы, как бабы белье, чтобы оставить самые глубокие, самые мудрые, самые необходимые. И вот эта розетка обозначает ни много ни мало, как весь белый свет. Приятие всего белого света, уважение его, поклон ему. Когда о христи­анстве даже не подозревали, эти рубленые розетки уже славили белый свет, по-другому—Род. А уж от слова Род произо­шли такие знакомые нам слова, как «приро­да», «урожай», «родить», «родник», «род­ня», «родичи», «народ», «родина». Так каждый дом. пусть даже и са­мый бедный, связывался с народом и с Ро­диной, со всем белым светом, и заяв­лялось об этом открыто, гордо и прекрас­но. Вот какие нелегкие, но необходимые и живительные тайны раскрывает нам малахитовая шкатулка народной куль­туры… А теперь пора, постучавшись, войти в дом.

Эрнст Маркин

1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
(Еще не оценили)
13 января 2012

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Если у вас есть сайт или блог . Обязательные поля помечены *